Приезд в Тобольск комиссара Яковлева - это поворотный пункт в истории заточения царской семьи, начало восхождения...

Яковлев приехал 9 апреля (ст.ст.), в понедельник последней недели Великого поста, с отрядом в 150 чел. Солдаты этого отряда  вели себя так тихо, что камердинер царской семьи, А. Волков вспоминал впоследствии о... 17 человеках в сопровождении комиссара. И поведение прибывших солдат (очевидно, серьезно проинструктированных), и учтивость Яковлева в обращении с царской семьей, и его доброжелательность (подкрепленная раздачей денег) в общении с солдатами отряда, охранявшего узников, были связаны с большими опасениями комиссара: дадут ли ему беспрепятственно увезти царя? В обратной пропорции к учтивости, полномочия представителя центральной власти были самыми жесткими:  соответствующий документ, за подписью Свердлова, указывал на право  комиссара расстрелять любого, кто откажется выполнять его указания. Однако, несмотря на полномочия, нужно было действовать аккуратно, все совершая «для пользы дела»! Что и удалось комиссару в полной мере.

В обстоятельной книге П. Мультатули «Свидетельствуя о Христе до смерти...» есть целая глава: «Миссия комиссара Яковлева». Из этой главы мы узнаем, что  Василий Яковлев (Константин Мячин) был соратником Я.М. Свердлова еще по «геройским» операциям самого начала ХХ века - так называемым «экспроприациям», т.е. бандитским нападениям на инкассаторов и т.п. «По отношению к врагу, - формулировал сам Мячин, -  все средства были хороши и беспощадны, и его мнение о нас было безразличным».  Обмениваясь телеграммами со Свердловым во время следования из Тобольска в Екатеринбург, Мячин-Яковлев выражает готовность «ликвидировать багаж», если нужно, под «багажом» подразумевались царственные узники. Внешне же этот человек был предупредителен и вежлив, называл царя и царицу «Величествами», упирал на свою «гуманность» как на бесспорный факт. Когда Государь отказался ехать с ним, комиссар спокойно попросил (попросил!) этого не делать и заметил: «Я должен исполнить приказ.  Если Вы отказываетесь ехать, я должен или воспользоваться силой, или отказаться от возложенного на меня поручения. Тогда могут прислать вместо меня другого, менее гуманного человека. Вы можете быть спокойны. За Вашу жизнь я отвечаю своей головой».

Шел день 12 апреля (ст.ст.) 1918г. Государыня занималась утром с Анастасией Законом Божиим (4 главы из пророка Исаии), затем играла в карты с сыном и «работала» (скорее всего, вышивала для Церкви). Днем занималась с Марией, также Законом Божиим: 8 глав из Книги Иисуса, сына Сирахова. Все это известно из дневниковой записи Александры Федоровны. Судя по той же записи, она сама просила придти комиссара, чтобы обсудить возможность посещения церкви на Страстной неделе. Яковлев пришел после обеда и объявил, что должен увезти всю царскую семью, не объясняя куда. Из-за болезни Алексея Николаевича,  он забирает только Государя, который может взять с собой, кого хочет. В ответ на первую реакцию Николая: «Я никуда не поеду» комиссар проявил (с чем уже познакомился читатель) и рассудительность, и доброжелательность, и твердость. Объявив затем, что отъезд назначен на завтра, на 4 часа утра, Яковлев вышел.

Вслед за полковником Кобылинским, многие решили, что Государя везут в Москву. Кобылинский же был уверен в этом, т.к. Яковлев, на его вопрос, когда тот вернется за оставшейся частью семьи, стал задумчиво считать: «Ну что же? Дней за 4 -5 доедем; ну там несколько дней, и назад; через 1,5 - 2 недели вернусь». Из этих слов и получалась Москва... Артистичность поистине дьявольская: не давая никакой информации, убедить собеседника в том, в чем он и должен оказаться убежденным. Сложная задача стояла перед товарищем товарища Свердлова: делать вид, что везет царя в Москву, везти на самом деле в Екатеринбург, но при этом добиться того, чтоб екатеринбуржцы силой взяли Романовых... Дьявольская игра, и все ради того, чтобы немцы  не протестовали против водворения бывшего царя в Екатеринбурге.

Здесь надо иметь в виду, что в тот период (после Брестского мира и на пороге поражения в войне, которое не было еще очевидным), из соображений политической выгоды, германское командование стало беспокоиться о царской семье, стало требовать от большевиков ее сохранности и предоставления германской стороне возможности распоряжаться судьбою царя и близких ему людей. П. Мультатули считает, что большевистское руководство, слишком многим обязанное Германии, вовсе не планировало убийства семьи, оно было делом рук исключительно Якова Свердлова и стоявших за ним темных сил. Исполнялось пожелание Государыни: «Лучше умереть в России, чем быть спасенной немцами!».

После заявления, сделанного Яковлевым, Государыня оказалась перед выбором: или оставаться с больным сыном, или ехать с мужем. П. Жильяр вспоминал о мучениях Александры Федоровны: «Я не могу отпустить Государя одного, - говорила она. - Его хотят, как тогда, разлучить с семьей... Хотят постараться склонить его на что-нибудь дурное, внушая ему беспокойство за жизнь его близких... Царь им необходим; они хорошо чувствуют, что один он воплощает в себе Россию... Вдвоем мы будем сильнее сопротивляться, и я должна быть рядом с ним в этом испытании... Но мальчик еще так болен... Вдруг произойдет осложнение... Боже мой, какая ужасная пытка!.. В первый раз в жизни я не знаю, что мне делать. Каждый раз, как я должна бывала принять решение, я всегда чувствовала, что оно внушалось мне свыше, а теперь я ничего не чувствую. Но Бог не допустит этого отъезда, он не может, он не должен осуществиться. Я уверена, что этою ночью начнется ледоход..."

В разговор вмешалась в эту минуту Татьяна Николаевна: "Но, мама, если папа все-таки придется уехать, нужно, однако, что-нибудь решать!.."

Я поддержал Татьяну Николаевну, говоря, что Алексею Николаевичу лучше и что мы за ним будем очень хорошо ухаживать.

Государыню, видимо, терзали сомнения; она ходила взад и вперед по комнате и продолжала говорить, но обращалась больше к самой себе, нежели к нам. Наконец она подошла ко мне и сказала: "Да, так лучше; я уеду с Государем; я вверяю вам Алексея..."

Великие княжны решили, что с родителями поедет Мария Николаевна.

С цесаревичем, в этот трудный день, был Сидней Гиббс. В свидетельских показаниях он сообщил: «...я опять дежурил около Алексея Николаевича. Он был очень болен и страдал. Императрица обещала после завтрака прийти к нему. Он все ждал, ждал, а она все не шла. Он все звал: "Мама, мама". Я вышел и посмотрел через дверь. У меня сохранилось впечатление, что среди зала стояли Государь, императрица и Яковлев. Я не слыхал, что они говорили. Я опять пришел к Алексею Николаевичу. Он стал плакать и все звал: "Где мама?" Я опять вышел. Мне кто-то сказал, что она встревожена, что она потому не пришла, что встревожена; что увозят Государя. Я опять стал сидеть. Между 4 и 5 часами она пришла. Она была спокойна. Но на лице ее остались следы слез. Чтобы не беспокоить Алексея Николаевича, она стала рассказывать "с обыкновенными манерами", что Государь должен уехать с ней, что с ними едет Мария Николаевна, а потом, когда Алексей Николаевич поправится, поедем и все мы. Алексей Николаевич не мог спросить ее, куда они едут, а я не хотел, чтобы не беспокоить его. Я скоро ушел. Они собирались в дорогу и хотели быть одни. Они все тогда обедали одни наверху. Вечером мы все были приглашены в будуар Государыни (красная комната), где был чай. Разговор был "дорожный", о вещах».

Мы можем представить, как мама ободряет больного сына ("с обыкновенными манерами"), а тот, раз ему не говорят, не может спросить, куда увозят родителей.

Как вспоминала Т.Е. Мельник-Боткина, ее отец сам вызвался ехать с Их Величествами, как только узнал, что их увозят: « - А как же ваши дети? - спросила Ее Величество, зная наши отношения и те ужасные беспокойства, которые мой отец переживал всегда в разлуке с нами, - пишет Татьяна Евгеньевна, - На это мой отец ответил, что на первом месте для него всегда стоят интересы Их Величеств. Ее Величество до слез была этим тронута и особенно сердечно благодарила».

Недавно вышла книга О.Т. Ковалевской «С Царем и за Царя» (М. «Русский Хронограф» 2008), с подзаголовком: «Мученический венец царских слуг». Книга небезупречная, но содержащая много ценных материалов, в частности, два письма  Т.Е. Боткиной отцу, из Тобольска в Екатеринбург. Из них видно, какая нежная и глубокая связь была между отцом и дочерью. Тем выше, нельзя не заметить, их подвиг: не только отца, но также и дочери, поскольку в письмах Татьяны Боткиной нельзя обнаружить и тени упрека.

Последний вечер в Тобольске, проведенный вместе всеми узниками, описал П. Жильяр: «Вечером, в 10^1/2 часов, мы пошли наверх пить чай. Государыня сидела на диване, имея рядом с собой двух дочерей. Они так много плакали, что их лица опухли. Все мы скрывали свои мученья и старались казаться спокойными. У всех нас было чувство, что если кто-нибудь из нас не выдержит, не выдержат и все остальные. Государь и Государыня были серьезны и сосредоточенны. Чувствовалось, что они готовы всем пожертвовать, в том числе и жизнью, если Господь, в неисповедимых путях своих, потребует этого для спасения страны. Никогда они не проявляли по отношению к нам больше доброты и заботливости... В одиннадцать часов с половиной слуги собираются в большой зале. Их Величества и Мария Николаевна прощаются с ними. Государь обнимает и целует всех мужчин, Государыня - всех женщин. Почти все плачут. Их Величества уходят; все мы спускаемся ко мне в комнату».

Татьяна Боткина не спала всю ночь. Е.С. Боткин был уже на положении арестованного и не мог перед отъездом попрощаться с детьми, он лишь написал им письмо. Т.Е. Боткина вспоминала:

«В эту ночь я решила не ложиться и часто смотрела на ярко освещенные окна губернаторского дома, в которых, казалось мне, появлялась иногда тень моего отца, но я боялась открывать штору и очень явно наблюдать за происходящим, чтобы не повлечь неудовольствие охраны. Часа в два ночи пришли солдаты за последними вещами и чемоданом моего отца. Около этого же времени с улицы слышался непрестанный скрип полозьев, топот верховых и запряженных лошадей. Это были ямщики и конные из отряда Яковлева. Накануне собирали лучших ямщиков и сани со всего города и еле-еле нашли крытый возок для Ее Величества. На рассвете я потушила огонь. Губернаторский дом и казармы были ярко освещены.

За заборами загородки вереницей стояли сани и возок, ожидая, чтобы им открыли ворота. На улице то и дело появлялись то Дуцман, то Кобылинский или кто-нибудь из солдат охраны. Наконец, один взвод вышел из ворот Корниловского дома и, построившись на улице, ушел куда-то в сторону почтового пути. Изредка являлись какие-то незнакомые солдаты верхом, очевидно, из отряда Яковлева.

Наконец ворота загородки открылись, и ямщики один за другим стали подъезжать к крыльцу. Во дворе стало оживленно, появились фигуры слуг и солдат, тащившие вещи. Среди них выделялась высокая фигура старого камердинера Его Величества Чемодурова, уже готового к отъезду. Несколько раз из дому выходил мой отец в заячьем тулупчике князя Долгорукова, так как в его доху закутали Ее Величество и Марию Николаевну, у которых не было ничего, кроме легких шубок. Наконец, на крыльце появились Их Величества, великие княжны и вся свита. Было часов пять утра, и на рассвете бледного весеннего дня всех можно было хорошо видеть. Комиссар Яковлев шел около Государя и что-то почтительно говорил ему, часто прикладывая руку к папахе. Стали садиться, укутываться. Вот тронулись. Поезд выехал из противоположных от меня ворот загородки и загнул мимо забора, прямо на меня, чтобы затем под моим окнами повернуть налево по главной улице"...

Продолжение следует...