"В первых двух санях сидели четыре солдата с винтовками, затем Государь и Яковлев. Его Величество сидел справа, в защитной фуражке и солдатской шинели. Он повернулся, разговаривая с Яковлевым, и я, как сейчас, помню его доброе лицо с бодрой улыбкой.

Дальше были опять сани с солдатами, державшими между колен винтовки, потом возок, в глубине которого виднелась фигура Государыни и красивое, тоже улыбающееся такой же ободряющей улыбкой, как у Государя, личико великой княжны Марии Николаевны, потом опять солдаты, потом сани с моим отцом и князем Долгоруковым.

Мой отец заметил меня и, обернувшись, несколько раз благословил. Потом опять солдаты, Демидова с Матвеевым, Чемодуров с солдатами, опять солдаты и верховые вокруг. Все это со страшной быстротой промелькнуло передо мной и завернуло за угол.

Я посмотрела в сторону губернаторского дома. Там на крыльце стояли три фигуры в серых костюмах и долго смотрели вдаль, потом повернулись и медленно, одна за другой, вошли в дом".

      П. Жильяр рассказывает: «В три с половиной часа ночи во двор въезжают экипажи. Это ужаснейшие тарантасы. Один только снабжен верхом. Мы находим на заднем дворе немного соломы, которую подстилаем на дно тарантасов. Мы кладем матрац в тот из них, который предназначен Государыне.

В четыре часа мы поднимаемся к Их Величествам, которые выходят в эту минуту из комнаты Алексея Николаевича. Государь, Государыня и Мария Николаевна прощаются с нами. Государыня и великие княжны плачут. Государь кажется спокойным и находит ободряющее слово для каждого из нас; он обнимает и целует нас. Государыня, прощаясь, просит меня не сходить вниз и остаться при Алексее Николаевиче. Я отправляюсь к нему, он плачет в своей кровати.

 Несколько минут спустя мы слышим грохот экипажей. Великие княжны возвращаются к себе наверх и проходят рыдая мимо дверей своего брата».

Е. Кобылинский показывал Н. Соколову: «В 4 часа утра были поданы сибирские «кошевы» - плетеные тележки на длинных дрожках, одна была с верхом; сиденье было из соломы, которая держалась при помощи веревок, прикрепленных к бокам кузова тележки. Вышел Государь, Государыня и все остальные. Государь меня обнял, поцеловал, Государыня дала мне руку. Яковлев сел с Государем, государыня села с Марией Николаевной, Долгоруков сел с Боткиным, Чемодуров - с Седневым. Впереди и сзади было несколько подвод с солдатами нашими и пешими из Яковлевского отряда, причем на этих подводах было два пулемета и конная охрана из отряда Яковлева».

По воспоминаниям Т. Боткиной, ее отец считал, что Яковлев прибыл по приказанию Ленина, чтобы везти Их Величества на суд. По ее словам, «все приняли это известие скорее с радостью, так как были убеждены, что это вовсе не суд, а просто отъезд за границу». Полковник Кобылинский, как рассказывает Т. Боткина, «ходил бодрый и веселый и сам сказал мне, уже после их отъезда: - Какой там суд, никакого суда не будет, а их прямо из Москвы повезут на Петроград, Финляндию, Швецию, Норвегию». Однако задним числом, давая показания следователю Н. Соколову, Кобылинский говорил: «Уехали, и создалось чувство какой-то тоски, уныния, грусти. Это чувство замечалось и у солдат. Они сразу стали много сердечнее относиться к детям. Помню, тогда же удалось поставить в зале походную церковь».  «Удалось» означает: «удалось получить разрешение отрядного комитета».

Церковь была устроена в зале и раньше, но не было антиминса, а теперь стало возможным совершать литургию. Из дневника графини Анастасии Гендриковой: «20-го (апреля ст.ст.; это Великая Пятница - А.М.). Три дня нет известия. Алексею Ник., слава Богу, лучше; третьего дня вставал. / Два раза в день службы в Походной Церкви. Вчера (т.е. в Великий Четверг - А.М.) с Детьми приобщались». На Пасху в «Походной Церкви» была совершена полноценная служба: и заутреня, и литургия.

Царскую чету увезли в пятницу рано утром, перед Вербным Воскресением.

Путь из Тобольска до Тюмени (286 верст) был очень тяжел. В «кошевах» трясло. То и дело происходили поломки, тогда возникала возможность передохнуть. Ночь с пятницы на субботу провели в селе Ивлево. Государь записал: «Погода была холодная с неприятным ветром, дорога очень тяжелая и страшно тряская от подмерзшей колеи. Переехали Иртыш через довольно глубокую воду. Имели четыре перепряжки, сделав в первый день 130 верст. На ночлег приехали в с. Ивлево. Поместили в большом чистом доме; спали на своих койках крепко».

Государь, физически очень крепкий и выносливый, дорогу переносил легко. По пути он разговаривал с Яковлевым. Как рассказывал П. Жильяру вернувшийся с полдороги кучер, «Государь с Яковлевым вели беседы на политические темы, спорили между собой, и Государь не бранил большевиков. ... Яковлев «вертел» Царя, а Царь ему не поддавался».

В дневнике Государыни за то же число читаем: «Холодно, пасмурно и ветрено. <...> Дорога просто ужасная, замерзшая земля, грязь, снег, вода до живота лошадей. Жутко трясло, болит все тело. <...> В  8 часов добрались до деревни Ивлево, где мы проведи ночь в доме, в котором раньше был деревенский магазин. Мы 3 спали в одной комнате, мы на своих постелях, Мария на полу на своем матрасе. <...>Легли спать в 10 часов, смертельно усталые, все тело болит. Никто не говорит, куда мы отправляемся из Тюмени, - некоторые предполагают Москву. Дети должны будут последовать за нами, как только река освободится и Бэби поправится. По очереди каждый экипаж терял колесо, или что-то еще сокрушительно ломалось. Багаж всегда опаздывал. Болит сердце, боль усилилась, написала детям с нашим первым ямщиком».

В.М. Хрусталев, в упоминавшемся издании дневников Государя и Государыни, впервые публикует письмо Государыни из Ивлево: «Дорогие, нежно любимые наши Душки!.. Ужасно грустно без вас. Как маленький спал и как себя чувствует, дай Бог скорее поправиться <...> Мысленно горячо, горячо целуем и благословляем нежно любимых наших. Христос с Вами...»

На следующий день (Лазарева суббота) погода была хорошая, но дорога лучше не стала. Снова часто меняли лошадей. П. Мультатули, ссылаясь на труднодоступное издание, приводит свидетельство, тем более ценное, что оно исходит от большевика (командира отряда, охранявшего царскую семью в дороге):

«Пока перепрягали лошадей, минут 5-7. вокруг меня собралась вся деревня - и стар, и млад. Один старик с большой седой бородой особенно пристал ко мне: - Паря, ты уж будь добр, скажи, Бога ради, куда это Царя-Батюшку везут? В Москву што ль? - В Москву, дедушка, в Москву. / Отъезжая, слышу слова старика: - Ну, слава Тебе, Господи, теперь будет порядок./ Не доезжая к полустанку, сразу видно, что крестьяне откуда-то знают, что везут Романовых. На улицу вышли почти все жители. Опять летим вперед».

Государыня также отмечала в дневнике спешность перевозки: «Снова всякого рода происшествия, но меньше, чем вчера. Остановились в деревенской школе, пили чай с нашими солдатами. Е.С. Боткин слег из-за ужасных колик в почках. (Ему дали отдохнуть после приступа, задержались на полтора часа - А.М.).  Когда наступила темнота, колокольчики наших троек связали, прекрасный заход солнца и утро. Мчались с бешеной скоростью. При подходе к Тюмени эскадрон кавалеристов образовал вокруг нас цепь и сопровождал до станции, пересекли реку по передвижному мосту, 3 версты ехали по темному городу. В полночь сели в поезд». Государь записал: «Прибыли в Тюмень в 9 ¼ при красивой луне с целым эскадроном, окружившим наши повозки при въезде в город. Приятно было попасть в поезд, хотя и не очень чистый; сами мы и наши вещи имели отчаянно грязный вид. Легли в 10 час. не раздеваясь, я - над койкой Аликс, Мария и Нюта (Анна Демидова - А.М.) в отделении рядом».

На Вербное Воскресенье 1918 г. вернемся в Тобольск. Из дневника гр. А. Гендриковой мы узнаем, что именно в этот день была поставлена «Походная Церковь» (как она пишет) в губернаторском доме и отслужена литургия. Утром узнали о прибытии царской четы в Тюмень. В тот же день вечером А. Гендрикова записывает: «Днем был крестный ход по городу. Епископ Гермоген арестован».

Есть документ (телеграмма Я. Свердлову председателя Областного Уральского Совета А.Г. Белобородова), из которого следует, что арест владыки Гермогена был связан с арестом царской семьи, на допросах арестованного епископа все время обвиняли в сношениях с ней. Впрочем, владыка Гермоген и сам по себе давал властям повод к аресту - вел себя слишком активно. Владыку предупреждали, что если он не откажется от крестного хода, то ареста ему не избежать. Но священномученик шел по пути, на который его благословил, за десять лет до революции и незадолго до собственной кончины, св. прав. Иоанн Кронштадтский, писавший владыке: «Вы в подвиге; Господь отверзает небо, как архидиакону Стефану, и благословляет Вас».

Мы уделяем внимание еп. Гермогену неслучайно. Он, как мог, опекал царскую семью во время ее пребывания в Тобольске. Он принял мученический венец 16/29 июня 1918 г., т.е. незадолго до 4/17 июля. (потому в тропаре священномученику поется:      «... пастве Сибирстей путевождь во страданиях являяся, с Державнствующим узы и заключения разделяя»).Так, в сибирских краях нашел разрешение давний конфликт между епископом и царем. Дело в том, что с 1911 г. и до марта 1917 г. еп. Гермоген был в опале, в ссылке. Нередко считают, что это произошло из-за его вражды к Распутину, но в действительности в 1911 г. со стороны еп. Гермогена имело место серьезное дисциплинарное нарушение, обер-прокурор потребовал удаления епископа с Саратовской кафедры и отправки в ссылку; Государь согласился. Оказавшись в Тобольске, бывший царь и бывший опальный епископ примирились. Владыка присылал царской семье просфоры и благословения. По его указанию в церковь, которую посещала царская семья, приносили чудотворную Абалакскую икону Божией Матери.

После Всероссийского Церковного Собора в 1918 г. патриарх Тихон благословил совершение крестных ходов - по всей России. Владыка Гермоген решил провести крестный ход 15/28 апреля, на Вербное Воскресенье. С пением, с хоругвями шли вокруг кремля. У того места, откуда, в нижней части города, хорошо виден губернаторский дом, владыка остановил крестный ход и один, с большим деревянным крестом, отошел к краю холма. Отсюда он широким крестным знамением благословил дом, где находились царственные узники. Владыка не знал, что царской четы и Марии Николаевны там уже не было. В тот же день епископ был арестован, для чего большевики провели целую операцию, с привлечением множества солдат - это подробно описано у о. Дамаскина (Орловского), во втором томе его известного семитомника «Мученики, исповедники и подвижники благочестия Русской Православной Церкви ХХ столетия».

В ночь с 15 на 16 июня (ст.ст.) еп. Гермогена, связанного, с прикрепленным к нему камнем, сбросили с парохода в р. Туру. Чудесным образом, тело его (и камень!) были вынесены на берег реки и, через 2,5 недели после кончины священномученика, обнаружены крестьянами. Один из крестьян и похоронил епископа, положив в могилу также и камень. Когда, осенью 1918 г., пришли белые, тело священномученика Гермогена было обретено, торжественным образом перенесено в Тобольск и похоронено в Успенском соборе Кремля. Совсем недавно, осенью 2005 г., честные мощи смч. Гермогена были заново обретены; они покоятся в правом приделе Покровского храма Тобольского кремля.

Когда прикладываешься к раке с мощами священномученика Гермогена и взираешь на выставленный тут же камень, орудие пытки, вспоминаешь слова ап. Павла: «Бог поругаем не бывает».

Наша паломническая группа побывала и на том месте, откуда епископ Гермоген благословлял царственных узников. Здесь открывается вид на всю нижнюю часть Тобольска. Поражает воображение (особенно москвичей) бережное отношение современных тобольских властей к архитектурному облику города. В нижней части нет зданий, которые искажали бы этот облик. Нижняя часть Тобольска выглядит в целом так же, как и сто лет назад; нужно, правда, помнить, что церквей тогда было значительно больше. С холма, на котором стоит Кремль, виден Иртыш, хорошо видна церковь Захарии и Елизаветы, от которой начинается Благовещенская ул. («ул. Свободы»): проводишь взглядом прямую вдоль этой улицы и без труда отыскиваешь Александровскую часовню и губернаторский дом. Можно представить, как и вправду нетрудно было дойти туда пешком от пристани на Иртыше.

С детьми остались: Жильяр, Гендрикова, Шнейдер, Татищев, Гиббс, слуги. Интересно наблюдение полковника Кобылинского: за старшую была Татьяна, о том, что Ольга старше, никто не вспоминал. Если возникал какой-нибудь вопрос, касавшийся царских детей и требующий обсуждения, обращались к Татьяне Николаевне: «Как скажет Татьяна Николаевна», «Нужно спросить у Татьяны Николаевны» и т.п.

Ольга Николаевна горше всех переживала отъезд родителей. Может быть, это было связано с тем, что она острее других чувствовала: происшедшее - не к добру.

Вербное воскресенье царская чета, Мария Николаевна, доктор Е.С.Боткин, князь В. Долгоруков, камердинер царя Т. Чемодуров, слуга великих княжон И. Седнев и комнатная девушка Государыни А. Демидова встретили в поезде.

Поезд шел... на Восток! В книге П. Мультатули «Свидетельствуя о Христе до смерти», в главе «Миссия комиссара Яковлева» подробно рассказано, как умело Я. Свердлов и В. Яковлев осуществили сложную провокацию. Сама учтивость Яковлева по отношению к царской семье (титулование в особенности) осуществляла две функции: 1) расположить Романовых; 2) раздражить уральцев. Последним же звеном в  той игре, которую вели Свердлов и Яковлев, было изменение маршрута следования поезда. По секретной договоренности Яковлева с начальником станции в Тюмени, ночью с 14 на 15 апреля (ст.ст.) поезд с царственными узниками прошел лишь небольшой перегон, до ближайшей станции, в сторону Екатеринбурга. Здесь к нему был прицеплен другой паровоз, и, с потушенными огнями, ничем себя не выдав, поезд полным ходом проследовал мимо Тюмени к Омску... На следующий день лишь в 10 часов утра Уралсовету стало известно, что Яковлев «везет багаж» к Омску. Комиссар был объявлен вне закона и подлежащим аресту.

Тогда-то Свердлов и направил поезд назад, к Екатеринбургу, уже окончательно. Полномочия Яковлева оставались при Яковлеве, но необходимый «градус» в настроении уральских большевиков был достигнут.

Был понедельник Страстной Седмицы, 16 апреля (ст.ст.). Государь записал в дневнике: «Утром заметили, что едем обратно. Оказалось, что в Омске нас не захотели пропустить! Зато нам стало свободнее, даже гуляли два раза, первый раз вдоль поезда, а второй - довольно далеко в поле вместе с самим Яковлевым. Все находились в бодром настроении». Это был последний глоток свободы.

Описание прибытия поезда с царской семьей в Екатеринбург оставил представитель конвоя П.М.Матвеев: «Подъезжая к станции Екатеринбург, я велел своим ребятам приготовиться, а сам оделся, вышел на площадку вагона для того, чтобы проинструктировать поставленных часовых. Потом вернулся обратно в вагон. В это время вижу, Николай Романов выходит из купе, где помещался я и другие товарищи. Там в этот момент никого не было. Романов обратился ко мне и говорит: "Простите, Петр Матвеевич, я у вас без разрешения отломил кусок черного хлеба". Я предложил Романову белой булки, которую ребята купили на одной из станций, т.к. знал, что горбушка черного хлеба, лежавшая на столике нашего купе, была суха до последней степени и ее уже несколько раз собирались выбросить на станции собакам. Но я посмотрел на Романова и увидел, что он сильно взволнован и грызет корку, наверное, больше от волнения... Поезд стал замедлять ход. Романов вдруг меня спрашивает: "Петр Матвеевич, этот вопрос определенно решен, что я остаюсь в Екатеринбурге?" Получив от меня утвердительный ответ, он сказал: "Я бы поехал куда угодно, только не на Урал". Я ему тогда задал вопрос: "А что же, Николай Александрович, не все ли равно, в России - везде Советская власть". Но на это он мне сказал, что все-таки оставаться на Урале ему очень не хочется и, судя по газетам, издающимся на Урале, как, например, по "Уральской рабочей газете", Урал настроен резко против него... / После этого я вышел из вагона. Тут мне представляется такая картина: со всех сторон города толпы народа бегут на станцию, узнав, что привезли бывших царя и царицу. / Перед нашим поездом была поставлена цепь солдат, но справиться с этой многочисленной толпой было весьма затруднительно. Собравшиеся екатеринбуржцы требовали показать им Николая и "Николашиху", как они говорили, но выполнить это желание толпы не представлялось никакой возможности. / Через короткий промежуток времени является железнодорожная комиссия по проверке прибывших в Екатеринбург поездов с требованием допустить осмотреть весь состав нашего поезда. На это тов. Яковлев категорически заявил, что он не только никого не допустит в поезд, но и отказывается даже давать какие бы то ни было справки. / Комиссия настаивала, но ничего не добилась, в поезд ее не пустили. Тов. Яковлев, видя, что здесь произвести сдачу Романовых областному Комитету Урала невозможно, т.к. собравшаяся колоссальная толпа все равно не даст возможности это сделать, решил отъехать со всем поездом на станцию Екатеринбург-2, что и было выполнено». Неизвестно, в какой степени точны воспоминания Матвеева касательно враждебной толпы в Екатеринбурге, т.к. эта деталь слишком выгодна официальной большевистской версии, но эпизод с сухой коркой, конечно же, достоверен.

Царскую семью держали в поезде, при зашторенных окнах (и часовом, поставленным Матвеевым следить, чтоб окна не открывали) в течение многих часов. Государыня записала в дневнике: «17(30) Апрель. Вторник. / 8-40. Екатеринбург. Стояли целую вечность и вместе с поездом двигались то назад, то вперед, пока наши 2 комиссара Яковлев и Гузаков вели с Совдепом переговоры о здешних обстоятельствах. В 3 часа приказали выбираться из поезда. Яковлеву пришлось передать нас Уральскому Областному Совету. Их начальник посадил нас 3 в открытый автомобиль, нас сопровождал грузовик с вооруженными до зубов солдатами. Ехали по окольным улицам, пока не приехали к небольшому домику, вокруг которого был сооружен высокий забор».

Сохранилась некая иллюстрация к событию, о котором идет здесь речь. Советский художник Владимир Пчелин (1869 - 1941), ученик И. Репина, получивший не слишком большую известность в начале ХХ века, вошел в историю как создатель полотна, вряд ли обладающего эстетической ценностью: «Передача Романовых Уралсовету» (1926г). Поскольку Белобородов и Яковлев (главные персонажи картины, центральные фигуры) были расстреляны в 1938 году как «враги народа», картину с конца 1930-х годов держали в запасниках; она в неважном состоянии, но еще цела. Обращает внимание карикатурность изображения Николая II. Лишь на этой картине имеется изображение А.Д. Авдеева, коменданта Ипатьевского дома, предшественника Юровского - он крайний слева. (Фотографии Авдеева нигде не встречаются). Художник постарался передать напряженность между Белобородовым и Яковлевым, и в этом картина исторически точна.

Главным лицом с большевистской стороны был, впрочем, Филипп Голощекин (второй слева на картине Пчелина), партийный руководитель Урала, хороший знакомый Свердлова и, скорее всего, сознательный участник провокации Свердлова и Яковлева. Шофер, везший царскую чету к Ипатьевскому дому, вспоминал: «Мы поехали к тому самому дому, обнесенному забором... Командовал здесь всем делом Голощекин. Когда мы подъехали к дому, Голощекин сказал Государю: «Гражданин Романов, Вы можете войти». Государь вошел в дом, таким же порядком Голощекин пропустил в дом Государыню и княжну и сколько-то человек прислуги, среди которых, мне помнится, была одна женщина. Когда Государь был привезен к дому, около дома стал собираться народ, я помню, Голощекин кричал тогда: «Чрезвычайка, что вы смотрите?» Народ был разогнан».                                 

Товарная станция Екатеринбург-2 не сохранилась, здесь теперь проходит автомобильная эстакада. На месте передачи Романовых Уралсовету поставлен поклонный крест, впоследствии здесь должна быть выстроена часовня.

Шел Вторник Страстной Седмицы 1918 г.. Дневниковая запись Государыни в этот день заканчивается такими словами: «Погода была великолепная, такая теплая и солнечная. Николай читал нам Библию».